b_a_n_s_h_e_e (b_a_n_s_h_e_e) wrote,
b_a_n_s_h_e_e
b_a_n_s_h_e_e

Categories:

St. Agnes Eve

Еще одна подборка по стихотворению Джона Китса, на этот раз по "Кануну Св. Агнессы." День Св. Агнессы, христианской мученицы, празднуется 21 января, так что канун - соответственно, 20 января. В эту ночь девушки гадали. Считалось, что если пойти спать на голодный желудок и по дороге в спальню не оборачиваться, то во сне к тебе явится твой суженый. Собственно, это и есть основной мотив стихотворения Китса. Оно совсем не такое жуткое как "Изабелла или горшок базилика," хотя тревожность в нем тоже присутствует. В стихотворении рассказывается о девушке Мадлен, которая захотела погадать таким образом и ушла с пира пораньше, надеясь что во сне к ней явится жених. Явился, еще как. Тем же вечером в замок Мадлен проник юноша по имени Порфиро, исключительно с целью увидеть возлюбленную. Но как выясняется по ходу действия, в этом доме ему мягко говоря не рады. Но Порфиро холодный прием особенно не пугает - он находит старую служанку Анджелу и расспрашивает ее про Мадлен. После уговоров, старуха проводит его в спальню девушки, где он и прячется. Приходит Мадлен, не глядя по сторонам читает молитвы и ложится спать. Тогда Порфиро раскладывает на столе всяческие вкусности (от описаний у меня слюни текли). Молодец, знает чем голодную девицу пронять. Затем начинает петь. Мадлен просыпается, объясняется с Порфиро и они принимают решение сбежать. И сбегают, причем никто их не ловит и не убивает в последний момент. Вот такой хеппи-энд, хотя еще не факт что они не подхватят пневмонию, бегая по улице в метель. Будь Ромео поумнее, он бы Джульетту тоже прямо с балкона уволок. Интересно то, что фактически гадание сбывается целиком - во сне к Мадлен действительно является юноша, причем с кучей конфет. Надо взять на заметку :)

У Теннисона тоже есть стихотворение с таким же названием - прочесть его можно здесь. Но если стихотворение Китс воспевает земную любовь и наполнено эротическими символами, то главная тема у Теннисона - любовь к Богу, к Небесному Жениху. Скорее всего, оно написано от лица монахини.

Ниже приведены несколько отрывков из "Кануна Св. Агнессы," которые я выбрала на свой вкус. Полный текст на английском можно прочесть здесь, на русском - здесь.

В начале "Кануна Св. Агнессы" описывается старик, который молится, пока гости пируют в зале. В переводе старика называют монахом, но это не совсем так - слово beadsman обозначало человека, в чьи обязанности входило молиться за своего благодетеля. Т.е. благодетель обеспечивает этого старика пищей и кровом и получает в обмен гарантию, что хоть кто-то молится за его бессмертную душу.

Я так же слышала мнение, что начало "Кануна Св. Агнессы" - самые холодные строки во всей английской литературе.

ST. AGNES’ Eve—Ah, bitter chill it was!
The owl, for all his feathers, was a-cold;
The hare limp’d trembling through the frozen grass,
And silent was the flock in woolly fold:
Numb were the Beadsman’s fingers, while he told
His rosary, and while his frosted breath,
Like pious incense from a censer old,
Seem’d taking flight for heaven, without a death,
Past the sweet Virgin’s picture, while his prayer he saith.

His prayer he saith, this patient, holy man;
Then takes his lamp, and riseth from his knees,
And back returneth, meagre, barefoot, wan,
Along the chapel aisle by slow degrees:
The sculptur’d dead, on each side, seem to freeze,
Emprison’d in black, purgatorial rails:
Knights, ladies, praying in dumb orat’ries,
He passeth by; and his weak spirit fails
To think how they may ache in icy hoods and mails.

Northward he turneth through a little door,
And scarce three steps, ere Music’s golden tongue
Flatter’d to tears this aged man and poor;
But no—already had his deathbell rung;
The joys of all his life were said and sung:
His was harsh penance on St. Agnes’ Eve:
Another way he went, and soon among
Rough ashes sat he for his soul’s reprieve,
And all night kept awake, for sinners’ sake to grieve.


Канун святой Агнесы... Холод злой!
Иззябший заяц прячется, хромая;
Взъерошил перья филин под ветлой,
И овцы сбились в кучу, засыпая.
Монашьи четки медлят, застывая,
Не повинуясь ноющим рукам.
Дыханье мерзнет, в полумраке тая,
Как будто из кадила фимиам
Пред Девою Святой восходит к небесам.


Но преисполненный долготерпеньем,
Колена преклонив, монах босой,
Постами изнуренный, со смиреньем,
Молясь, поник над каменной плитой.
Потом встает: с мигающей свечой,
Скорбя душою, он проходит мимо
Надгробий рыцарей, с немой мольбой
К груди прижавших руки недвижимо -
О, в ледяной броне им стужа нестерпима!

Чуть за порог ступил - ив тот же миг
Донесся отзвук радостного пира,
И золотой мелодии язык
До слез растрогал сгорбленного сиро,
Обетом отрешенного от мира.
Урочный пробил час: ему пора
Заступничества ангельского клира
Близ очага, погасшего вчера,
За грешников молить до самого утра.

***

Здесь описывается само гадание:

They told her how, upon St. Agnes’ Eve,
Young virgins might have visions of delight,
And soft adorings from their loves receive
Upon the honey’d middle of the night,
If ceremonies due they did aright;
As, supperless to bed they must retire,
And couch supine their beauties, lily white;
Nor look behind, nor sideways, but require
Of Heaven with upward eyes for all that they desire.


Твердили ей в кругу матрон почтенном:
Девицам в эту полночь, мол, дано
Узнать восторг в виденье сокровенном,
Влюбленных речи слышать суждено,
Но надобно запомнить им одно:
Без ужина отправиться в постели -
И чтоб по сторонам или в окно
Они смотреть украдкою не смели,
А у небес благих просили, что хотели.

***

Здесь описывается как Мадлен собирается ко сну (Порфиро, конечно, заинтересовано наблюдает за этим процессом). Образы очень чувственные, особенно мне понравились "нагретые браслеты" - действительно, когда снимаешь украшения, они еще теплые.

Anon his heart revives: her vespers done,
Of all its wreathed pearls her hair she frees;
Unclasps her warmed jewels one by one;
Loosens her fragrant boddice; by degrees
Her rich attire creeps rustling to her knees:
Half-hidden, like a mermaid in sea-weed,
Pensive awhile she dreams awake, and sees,
In fancy, fair St. Agnes in her bed,
But dares not look behind, or all the charm is fled.

Soon, trembling in her soft and chilly nest,
In sort of wakeful swoon, perplex’d she lay,
Until the poppied warmth of sleep oppress’d
Her soothed limbs, and soul fatigued away;
Flown, like a thought, until the morrow-day;
Blissfully haven’d both from joy and pain;
Clasp’d like a missal where swart Paynims pray;
Blinded alike from sunshine and from rain,
As though a rose should shut, and be a bud again.


Дышать не в силах Порфиро от счастья:
Молитвой жаркой дух свой укрепив,
Браслет нагретый с тонкого запястья
Сняла, душистый распустила лиф.
Шурша, сползает шелковый извив
Скользнувшего по телу облаченья:
Русалкою, когда ее прилив
По пояс скрыл, заветного явленья
Агнесы ждет она, боясь спугнуть виденья.

Потом, в гнезде прохладном затаясь,
Она тревожным устремилась взором
Перед собой, мечтами уносясь
В края далекой радости... Но скоро.
Тоску дневную отогнав с укором,
Теплом румяных маков напоен,
Как требник мавров золотым затвором,
Сомкнул ей веки благодатный сон:
Так ночью роза вновь сжимается в бутон.

***
Всякие сладости. Неужели все это он притащил с собой? Ответственный юноша.

And still she slept an azure-lidded sleep,
In blanched linen, smooth, and lavender’d,
While he from forth the closet brought a heap
Of candied apple, quince, and plum, and gourd;
With jellies soother than the creamy curd,
And lucent syrops, tinct with cinnamon;
Manna and dates, in argosy transferr’d
From Fez; and spiced dainties, every one,
From silken Samarcand to cedar’d Lebanon.

These delicates he heap’d with glowing hand
On golden dishes and in baskets bright
Of wreathed silver: sumptuous they stand
In the retired quiet of the night,
Filling the chilly room with perfume light.—
“And now, my love, my seraph fair, awake!
“Thou art my heaven, and I thine eremite:
“Open thine eyes, for meek St. Agnes’ sake,
“Or I shall drowse beside thee, so my soul doth ache.”


Но долго-долго длился безмятежный,
Лазурновекий и беззвучный сон...
На скатерти он ставит белоснежной
Все яства экзотических сторон:
Сиропы сдабривает киннамон,
Соседствуют миндаль и персик рдяный,
Прозрачное желе, айва, лимон,
Густой шербет и сладостная манна -
Из Самарканда, из кедрового Ливана.


Пылающей рукою громоздит
Он щедрые дары чужого края:
В корзинах ярких роскошь их блестит,
Прохладный аромат распространяя.
Спит Маделина, ни о чем не зная.
"Теперь очнись, о нежный серафим!
Я - твой паломник, ты - моя святая.
Скорей открой глаза - иль сном глухим
Забудусь близ тебя, отчаяньем томим".


***
Мадлен и Порфиро наконец убегают из замка

She hurried at his words, beset with fears,
For there were sleeping dragons all around,
At glaring watch, perhaps, with ready spears—
Down the wide stairs a darkling way they found.—
In all the house was heard no human sound.
A chain-droop’d lamp was flickering by each door;
The arras, rich with horseman, hawk, and hound,
Flutter’d in the besieging wind’s uproar;
And the long carpets rose along the gusty floor.

They glide, like phantoms, into the wide hall;
Like phantoms, to the iron porch, they glide;
Where lay the Porter, in uneasy sprawl,
With a huge empty flaggon by his side;
The wakeful bloodhound rose, and shook his hide,
But his sagacious eye an inmate owns:
By one, and one, the bolts full easy slide:—
The chains lie silent on the footworn stones;—
The key turns, and the door upon its hinges groan.

And they are gone: ay, ages long ago
These lovers fled away into the storm.
That night the Baron dreamt of many a woe,
And all his warrior-guests, with shade and form
Of witch, and demon, and large coffin-worm,
Were long be-nightmar’d. Angela the old
Died palsy-twitch’d, with meagre face deform;
The Beadsman, after thousand aves told,
For aye unsought for slept among his ashes cold.


И Маделина с Порфиро поспешно
Сбегают вниз, вдоль леденящих стен.
Им чудятся драконы в тьме кромешной -
И копья, и мечи, и страшный плен.
Но замок будто вымер... Гобелен,
С картинами охоты соколиной,
Качался на ветру. Взвевая тлен,
Гулял сквозняк по галерее длинной,
Волнами пробегал ковер, как хвост змеиный.

И к выходу в глубокой тишине
Две незаметно проскользнули тени.
Храпит привратник, привалясь к стене,
Бутыль пустую уронив в колени.
Дымит трескучий факел. В сонной лени
Пес поднял голову, и мирный взгляд
Их проводил. На стертые ступени
Упав, засовы тяжкие гремят:
В распахнутую дверь ворвался снежный ад.

Они исчезли в белой мгле метели
Давным-давно - и след давно простыл.
Барон всю ночь ворочался в постели;
Гостей подпивших буйный пляс томил
Чертей и ведьм - ив черноту могил
Тащили их во сне к червям голодным.
Анджелу тяжкий паралич разбил;
С раскаяньем, на небе неугодным
Почил монах, склонясь над очагом холодным.









John Millais





Arthur Hughes





Elizabeth Siddal





John Millais





William Holman Hunt
Tags: art, keats, preraphaelites
Subscribe

  • Доисторические леди

    Совершенно пятничные картины от французского художника Léon-Maxime Faivre, любителя рисовать полуобнаженных дам, желательно первобытных или…

  • Рисунки Бронте

    Как и большинство девиц из среднего класса, сестры Бронте с детства увлекались рисованием. Наряду с пением и игрой на пианино, рисование входило в…

  • Joseph Edward Southall

    Несколько ярких летних картин английского художника Joseph Edward Southall (1861 – 1944), участника движения Искусств и Ремесел. В молодости…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 16 comments

  • Доисторические леди

    Совершенно пятничные картины от французского художника Léon-Maxime Faivre, любителя рисовать полуобнаженных дам, желательно первобытных или…

  • Рисунки Бронте

    Как и большинство девиц из среднего класса, сестры Бронте с детства увлекались рисованием. Наряду с пением и игрой на пианино, рисование входило в…

  • Joseph Edward Southall

    Несколько ярких летних картин английского художника Joseph Edward Southall (1861 – 1944), участника движения Искусств и Ремесел. В молодости…