b_a_n_s_h_e_e (b_a_n_s_h_e_e) wrote,
b_a_n_s_h_e_e
b_a_n_s_h_e_e

Categories:

Длинная Серебряная Ложка

Отредактировала и вывешиваю новую главу, исключительно чтобы обрести мотивацию писать следующую, которая у меня совсем забуксовала. Так что проды временно не будет, тем более что у меян назревает конец семестра со всеми вытекающими ужастиками. Вообще, по моим подсчетам остается что-то около 10 глав, может и того меньше. В общем, конец уже не за горами. А в этой главе Леонард занимается структурной лингвистикой, а вот остальным персонажам совсем невесело, особенно Гизеле и Штайнбергу.


ГЛАВА 35


Они скакали через лес, на чужих лошадях, прихваченных на конюшне. По дороге их то и дело обгоняли экипажи, а над головой слышался шорох крыльев и писк тех гостей, что путешествовали налегке. Приглашенные на свадьбу вампиры, за исключением “коллег” Виктора, последовали примеру леди Аркрайт и торопились покинуть Замок, где намечалось что-то совсем уж нехорошее. Гости предвкушали, как поделятся с родней свежими сплетнями о свадьбе, которая не состоялась то ли потому, что невеста на поверку оказалась смертной, то ли потому, что жених не удержался и затеял драку еще до церемонии, а не после, как предписывали традиции. В любом случае, скандал вышел грандиозный, о нем будут судачить еще лет двести. Да что там двести! И через тысячу старики будут пересказывать события сей ночи, сидя у камина холодным зимним утром.

Настроение у наших героев было подавленное. Всю дорогу до деревни Эвике проплакала, уткнувшись в рубашку Уолтера, так что в конце пути ее можно было выжимать. Тот гладил невесту по вздрагивающим плечам, шептал ей на ухо слова утешения, но ничего не помогало и не могло помочь. За ними скакал Леонард, которого, не смотря на опасения Уолтера, не пришлось приматывать веревкой к седлу. Держался он молодцом и за время пути сверзился всего-навсего четыре раза.

Еще издали друзья расслышали звон колоколов. Свернув на улочку, ведущую к церкви, они тут же попали в людской водоворот. Встрепанные со сна, крестьяне повыскакивали во дворы, дико озираясь по стороны. Кто-то успел натянуть сапоги или завернуться в шаль, но в большинстве своем они были в исподнем. Жены цеплялись за мужей, перепуганные детишки льнули к родителям, плакали разбуженные младенцы. Что касалось суматохи, животные не отставали от людей: собаки рвались с цепей, заходясь полузадушенным лаем, коровы в хлеву мычали так надрывно, словно их не доили уже несколько дней, и весь этот гомон то и дело взрывался кукареканьем. И лай, и рык, и кудахтанье слились в нестройный хор, призывавший зарю, что поскорее рассеялись чары ночи. В отличии от своих хозяев, животные знали, что происходит. Люди же бессмысленно крутили головами. Обычно колокольный звон означал пожар, но зарево не обожгло темное небо, в воздухе не пахло гарью. От такой неопределенности становилось еще страшнее.

- Что ж стряслось-то, а, сударь? - какая-то баба, державшая под мышкой нахохлившуюся курицу, подергала Уолтера за ногу. Не понимая ее наречия, он попросил Эвике перевести.

- А ну-ка быстро все замолчали! - завопила девушка и, когда голоса стихли, продолжила внушительно, подражая средневековому глашатаю. - Мы прискакали из Замка! Граф фон Лютценземмерн повелевает всем немедленно идти в церковь! Даже тем, кто туда ходит только на Пасху и Рождество.

Расталкивая односельчан, через толпу к ней пробирался Габор, в ночной рубашке и стоптанных тапочках. На всякий случай он захватил свой зазубренный меч, хотя этой железякой сподручнее было вскапывать грядки, чем разить врагов.

- Что Его Сиятельству угодно от нас в такое время? - спросил он, зевая на нее перегаром.

- Он сам вам скажет. Пошевеливайтесь!

Крестьяне потянулись к церкви, недовольно бурча и раздавая затрещины детям, которые хныкали, терли глазенки и путались под ногами. Однако никто не посмел проигнорировать слова Эвике и вернуться домой, досматривать прерванный сон. Если граф повыдергивал их из постелей ни свет ни заря, на то имелись серьезные основания. Самодурства за ним не наблюдалось. Графа фон Лютценземмерна здесь уважали, хотя его власть давно уже была номинальной. Канули в лету те времена, когда любой из фон Лютценземмернов мог сбить хлыстом шапку с зазевавшегося крестьянина или выдрать его на конюшне. (Впрочем, и в те дремучие дни пращуры графа скорее посоветовали бы крестьянину надеть шапку, чтобы не застудил уши, да еще и пригласили бы его в замок на чай с крендельками. Так, собственно, они и разорились, ведь власть несовместима с подобным добродушием). Гораздо больше селяне опасались богача-фабриканта, потому, проходя мимо его наследника, почтительно кланялись и опускали глаза. Уже спешившийся, Леонард помахал им, но тут же вступил в битву с конем, который начал жевать его волосы. Белобрысый мальчуган лет десяти, вприпрыжку бежавший за родителями, прыснул в кулак и тут же захныкал, схлопотав по щелчку с двух сторон, от матери и отца. Оба работали в колбасном цехе, так что ссоры со Штайнбергами не искали.

Когда в дверях церкви промелькнула последняя сорочка, друзья поднялись по ступеням, но Уолтер вовремя схватил за плечо юного вампира, который с невозмутимым видом собирался перешагнуть через порог.

- Ты что, сбрендил? Погибнешь ведь!

- Почему? - удивился Леонард. Обмотав руку носовым платком, он приглаживал замусоленные волосы. Без очков и голый до пояса, Леонард казался совсем беззащитным, будто улитка с раздавленной раковиной.

-Ты не можешь входить в церковь, ты же вампир! Там полным-полно религиозных предметов!

Леонард стушевался.

- Я м-могу, - пролепетал он. - Потому что я атеист.

- Что?!

- Религиозные предметы на меня не действуют. Ни святая вода, ни кресты, ничего. Все потому, что я верю в теорию эволюции.

- Да как же так?

- Для того, чтобы религиозный п-предмет подействовал на вампира, обе стороны должны верить в силу этой реликвии. Сам по себе символ ничего не значит, это люди наполняют его см-мыслом. А теперь представь, что одна стороны не видит в символе того же, что другая. Не верит в его силу. Значит, для этой стороны символ просто не ф-функционирует.

- Ну ты вывел! - засомневался Уолтер. Он хотел было рассказать, как они втроем освящали воду, бормоча нескладные молитвы, но промолчал, потому что вести религиозную пропаганду среди вампиров-атеистов как-то непродуктивно.

-И много вас таких?

-Не знаю, - смущенно ответил вампир. - С годами, наверное, станет больше.

Уолтер сделал зарубку в памяти, что если вернется домой, обязательно запишется в Армию Спасения и будет ходить по домам с брошюрками. Чем меньше атеистов, тем лучше. А то неизвестно, на кого нарвешься.

- Слушай, а если тебе показать галапагосского вьюрка? - не унимался англичанин.

-Я никогда не видел галапагосского вьюрка, - развел руками Леонард. - Может, испугаюсь, если буду знать, что это он и есть.

Втроем они вошли в церковь, битком набитую прихожанами. Такого столпотворения храм не знавал даже по праздникам – у кого-то всегда находился повод остаться дома, а то и свернуть в кабак по дороге. Некоторые уже расположились на скамьях и клевали носом или баюкали младенцев, но в основном народ толпился у кафедры, переговариваясь со священником и графом. Женщин оттеснили в сторону и они настороженно прислушивались, о чем же толкуют мужья. Судя по их насупленным бровям, беседа выходила невеселой.

Возле графа все еще крутилась малышка Жужи. Увидев знакомые лица, она бесцеремонно подергала его за полу камзола. Фон Лютценземмерн оглянулся, посмотрел на вошедших и продолжил смотреть, но уже на дверь, словно дожидаясь кого-то еще.

Никто не вошел.

Им следовало подойти к нему первыми, но друзья не посмели сделать и шага. Тогда граф сам пошел к ним на встречу, по-прежнему не отводя взгляда от двери. С каждой секундой надежда истончалась, пока не превратилась в мираж.

- Где Гизела? - его голос дрогнул.

- Она осталась в замке, велела нам уходить, а сама осталась, - сказал Уолтер, чувствуя как слезы щекочут ему щеки. Всхлипывая, он вкратце поведал графу об их злоключениях. Фон Лютценземмерн выслушал его с каменным лицом и медленно проговорил:

- Вы сделали все, что могли. Если эти твари действительно настолько опасны, как вы описываете, у вас не было против них ни единого шанса.

Его слова произвели противоположный эффект. Эвике, которая доселе пряталась за спиной Уолтера, не смея показаться хозяину на глаза, выступила вперед и упала перед ним на колени.

- Простите меня! - рыдала она, то хватая его за полы камзола, то ударяя себя в грудь. - Или нет, не прощайте! Я так и знала что вы это скажете, что вы будете нас оправдывать! Но я заслужила худшей кары! Я должна была остаться вместе с ней... что мы вдвоем.... чтобы они нас обеих... Господи, что же я натворила?!

Граф сжал кулаки.

- Не хотите к ней присоединиться? - кивнул он Уолтеру, и в голосе его клокотал едва сдерживаемый гнев. - Раз уж сегодня такая ночь, что все мои друзья решили поваляться у меня в ногах. Чего уж тут, давайте устроим истерику с конвульсиями, самое полезное времяпровождение в наших обстоятельствах. Эвике, ты в доме Божьем, как ты себя ведешь? Встань и вытри слезы. Не вздумай оплакивать мою дочь! Слышите, - он обвел всех взглядом, - никто из вас не смеет ее хоронить! Раз Гизела приказала вам покинуть замок, у нее были на то причины. Моя дочь из рода фон Лютценземмернов, ее прабабки стояли на бастионах и лили на врагов кипящую смолу, покуда мужья сражались на поле брани. Она сильная! Я верю, что она выживет. Я вернусь за ней, мы пойдем в замок днем, когда вампиры спят.

- Вампирам, как и людям, не обязательно спать днем, - заметил Леонард. - Они могут нести караул по очереди. И нас так мало!

Пока они так рассуждали, отец Штефан отделился от толпы крестьян и направился к своим знакомым, только что не потирая руки. Даже его кадык азартно подпрыгивал. Из всей деревни он, похоже, был единственным, кто получил удовольствие от такого поворота событий.

- Ага, вот и вы все! Прогнали вас упыри? А я ведь предупреждал, что от нечисти добра не жди! - злорадно проговорил священник и и в первую очередь напустился на Уолтера, - Помните, как сказано в Священном Писании: Сын мой! если будут склонять тебя грешники, не соглашайся; если будут говорить: “иди с нами, сделаем засаду для убийства, подстережем непорочного без вины, живых проглотим их, как преисподняя, и - целых, как нисходящих в могилу; наберем всякого драгоценного имущества, наполним домы наши добычею; жребий твой ты будешь бросать вместе с нами, склад один будет у всех нас”, - сын мой! не ходи в путь с ними, удержи ногу твою от стези их, потому что ноги их бегут ко злу и спешат на пролитие крови...

Юноша коротко простонал. На сегодня ему и так хватило цитат из Ветхого Завета. Перед глазами снова возник образ Сесила, чьи длинные клыки едва не касались пасторского воротничка.

- Хорошо, хорошо, вы уязвили меня в самую душу! Может, теперь подумаем, что дальше делать?

- Это вы меня спрашиваете? Можно, конечно, телеграфировать епископу – мол, у нас засилье нечисти, пришлите наряд инквизиции. Наряд-то нам конечно пришлют, вот только у них с собой будут не кресты, а рубашки с длинными такими рукавами, - съязвил священник. - Произошедшее снова объяснят массовой истерией или чем сейчас объясняют подобные события. А все потому, что мир охватила эпидемия безверия, - он ткнул узловатым пальцем в сторону Леонарда, который опять посмотрел виновато.

- Друзья, оставим дрязги, - вмешался граф, - по крайней мере до завтра. Утро вечера мудренее, - обратился он уже ко всем присутствующим. Крестьяне сразу же умолкли, жадно ловя его слова. Говорил он спокойным и ровным тоном, как будто их проблемы были не страшнее парочки волков, повадившихся таскать овец по ночам. - Сейчас нам следует выспаться, завтра же мы решим, как действовать в подобной ситуации. Спите, друзья. Пусть эта ночь будет спокойной дня всех нас, - и повторил тихо, - для всех.

Вновь поднялась суматоха. Пихаясь и переругиваясь, односельчане устраивались на скамьях. Как водится, развязалась битва за места в первых рядах, которые хоть и не отличались от остальных рядов, но были более престижны. Дети, уже валившиеся с ног, взобрались на хоры, откуда теперь доносилось их мирное сопение.

- После таких вестей поди засни, - пробурчал Габор, тем не менее устраиваясь на полу. - Святой отец, вы бы проповедь какую прочитали, чтоб нам уснуть поскорее.

Тот погрозил шутнику, но граф кашлянул, привлекая его внимания.

- Отец Штефан, а сейчас мне хотелось бы побыть одному, - вежливо попросил он.

- Идите в ризницу, Ваше Сиятельство, и плотно закройте дверь, - он хотел добавить “Храни вас Господь,” но почему-то не отважился. В иных ситуациях слова утешения только бередят душу. Иногда все, что нам нужно, это хорошая звукоизоляция.

- А вы что намерены делать? - обратился он к троим друзьям.

- Мы с Эвике немедленно уезжаем в Вену на поиски Берты Штайнберг, - ответил Уолтер за них обоих.- Не век же ей прятаться от проблем. Пусть помогает нам утихомирить своего жениха.

Отец Штефан подумал, что если к двум глупым головам прибавить третью, то глупости не станет меньше, а как раз наоборот, но вслух ничего не сказал.

-Я остаюсь здесь, - отозвался Леонард. - У вас еще лежит тот чемодан, который я тогда принес?

- Куда ж ему деваться? Тяжеленный такой, вы что, бруски свинца в нем носите?

- Не совсем, - последовал ответ.

И Леонард улыбнулся, впервые за эту проклятую ночь.

***

Двери замка были плотно заперты, и хозяйка стала пленницей. Она даже не знала, что происходит там, снаружи: может быть, вампиры уже захватили всю деревню, и теперь… Гизела зажмурилась и замотала головой: нет, не может быть! Вампиры же, ну… они как Штайнберги – немного чудаковатые, но не способны на такое. Ну ведь не способны?

Виктор де Морьев был так учтив с ней – ровно до того момента, пока не швырнул девушку в руки своим приспешникам, бросив через плечо короткое “Делайте с ней, что хотите, но в разумных пределах!” После этого вампиры уже перестали казаться милыми. Гизела вырывалась, кричала и звала на помощь, но кто-то с легкостью вскинул ее на плечо и, не обращая внимания на ее попытки царапаться и кусаться, понес прочь.

Он бросил девушку в тесной комнатушке, не забыв запереть дверь на несколько поворотов – даже до ключей они уже добрались! А потом о ней, похоже, забыли. За это время Гизела успела продумать во всех красках, что сделает с вампирами, если ей удастся вырваться или если кто-нибудь случайно заглянет к ней. Например, она отломала ножку стола, посчитав, что из той получится вполне сносный кол. Пусть и не осиновый, но попробовать стоит! В крайнем случае, стукнет по голове.

Да кто такие эти вампиры, чтобы врываться в ее замок и распоряжаться здесь, как у себя дома! Чтобы обижать ее родных и друзей! В то время, как она сама не могла их защитить…

Как хорошо она теперь понимала Берту, бежавшую от всего этого. Понимала, но не прощала.

***

Ген-штаб был оборудован в Китайской Гостиной на первом этаже. За шелковыми ширмами разбили лазарет, где раненые залечивали ожоги. В основном, злословием. Не йодом же их мазать? За ночь вампиры надеялись хотя бы частично восстановить былую красу, а пока что передавали по кругу баночки с белилами. Созерцать алеющие рубцы еще пару часов никому не хотелось, атмосфера лепрозория не потворствует хорошему настроению. Другое дело, что наносить косметику без зеркала – задача не из легких, а просить соседей о помощи бесполезно, потому что руки до сих пор дрожали у всех. Каминные статуэтки, с выбритыми лбами и лукавыми улыбками, взирали на остальных вампиров, которые разбрелись по углам и переговарились вполголоса, бросая испуганные взгляды на Мастера, восседавшего на кресле, массивном как трон. Лицо его было бесстрастным, но когти царапали деревянные поручни, снимая с них тонкую стружку. У его ног присела Изабель.

Уныние царило в стане врага, ведь скоро они разбредутся спать, а никто до сих пор не был наказан за неудачную охоту. Известно, что крики жертв для вампиров – все равно что колыбельная для младенца, другое дело что никому не хотелось оказаться источником этих звуков. В том, что виновник все таки отыщется, не приходилось сомневаться. Одного взгляда на Мастера хватало, чтобы понять - приближается гроза. Небо затянуло плотными сизыми тучами, за ними ворочался гром, горизонт то и дело озаряли всполохи. Оставалось лишь дождаться того идиота, который пробежится с воздушным змеем, притягивая к себе молнии.

Ко всеобщему ликованию, в гостиную вошли двое вампиров, а за ними, шаркая, плелся Штайнберг с видом идущего на эшафот. Все взгляды устремились на новоприбывших. Мастер вампиров довольно улыбнулся. Конечно, не так довольно, как если бы привели дочку герра Штайнберга, но и папаше он был рад.

- Виктор, мы... - начал Готье, но взмахом руки Виктор велел ему замолчать.

- ...не нашли их, - договорил он. -Я уже догадался по отсутствию энтузиазма. Кроме того, я только что имел удовольствие помахать им вслед. Рано или поздно я их все равно поймаю, а сегодня мне уже недосуг. Зато вы привели моего старинного приятеля и не состоявшегося родственника. Тоже славно. Подойдите, герр Штайнберг, потолкуем.

Растерянный, фабрикант сделал несколько шагов.

- Надеюсь, вы успели попрощаться со своим сыном? - полюбопытствовал вампир. По лицу Штайнберга пробежала судорога.

- Я не знаю, где он! Пожалуйста! Он не причинит вам вреда!

- В этом я уже убедился. Не пугайтесь так, герр Штайнберг. Вы не сторож своим детям. Даже у самых лучших родителей порою вырастают скверные, непочтительные отпрыски. С сыном вашим я сам разберусь, да и с дочерью тоже. Уже предвкушаю встречу с ней. Совсем скоро она будет здесь.

Штайнберг заморгал, не понимая куда он клонит.

- Ваша дочь придет ко мне сама, - милостиво пояснил Мастер. - По доброй воле. А когда это произойдет, мир изменится, станет гораздо... интереснее.

- Что вы имеете в виду? Зачем вам моя Берта? - спросил фабрикант, едва устояв на ногах.

- Мне не нужна ваша Берта. Мне нужно Перворожденное Дитя. Мы устроим, скажем так, небольшой ритуал. Ничего страшного, даже наоборот – все получится прекрасно, не переживайте. А пока что можете присоединится к нашем развлечениям. Завтра мои друзья собираются устроить пикник в деревне, а вслед за этим можно навестить фабрику. Я ведь говорил, что интересуюсь вашим производством. Кровяная колбаса – вкусная штука, хотя она годится разве что на закуску. Но, как я понимаю, колбаса не производит себя сама? У вас есть работники, герр Штайнберг?

Тот закивал.

-Отлично. Значит, завтра вы прикажете им собраться в одном из цехов.

-Зачем?

-А вы как думаете?

Поскольку фабрикант не отвечал, Виктор указал ему на свободное кресло и, закрыв глаза, вернулся к декоративной резьбе по дереву. Но Штайнберг не двигался с места. Нахмурившись, он молча шевелил губами, будто перемножал шестизначные цифры в уме.

Конечно, Мастер прав. Он взрастил двух неблагодарных детей, из-за ослиного упрямства которых теперь вынужден сносить позор. За что ему такая кара? Он всего-навсего хотел, чтобы его дочь выросла настоящей барышней, в шелках и бархате, не умея даже чулки заштопать, потому что у нее всегда будут новые. Чтобы его витийствующий сын не таскался в контору день за днем, не экономил на свечах, не трясся над каждым куском сахара. Стал был Леонард нести такую высокоморальную околесицу, если бы думал лишь о том, как не помереть с голоду и не влезть в долги? Законы звериные и человеческие! Да что мальчишка в них понимает? Вот как раз раньше-то он и жил по-людским законам. Украсть, солгать, продать втридорога, разорить конкурента, отнять кусок хлеба у чужих детей, чтобы свои собственные могли есть шоколад – это как раз по-человечески. У подлости не звериный оскал, а человеческое лицо, причем вполне респектабельное. Зато теперь он вампир, значит, обязан повиноваться новому своду законов, построенному на сказочках, прибаутках, и прочих финтифлюшках. Пакость-то какая! Его и раньше от фольклора – да что греха таить, от литературы вообще – с души воротило, а сейчас еще пуще. Но ничего не поделаешь, раз назвался вампиром, соблюдай иерархию. Хочешь не хочешь, а придется поклониться своему господину, этому юнцу с самодовольной улыбочкой, который прямо в лицо ему пообещал поквитаться с его сыном и совершить какой-то непотребный ритуал с его дочерью. Раз так закон велит... закон... Но что если Леонард прав? Если можно самому выбирать себе закон? Тогда он выбрал бы тот, что наиболее ему понятен. О, проклятье! Как раз этот закон его и подвел! Штайнберг вспомнил тот далекий вечер, когда они с Виктором казались почти ровесниками, вспомнил глаза, в которых отражалась груда золота – глаза дракона, купившего себе деву – и понял, за что так тяжко наказан. Он согрешил против экономики. Волшебное золото не годится на роль стартового капитала, так что все нажитое богатство и влияние – лишь эфемерность, порождение фантазий. Реальными были только его дети, которых он никогда больше не увидит, но можно уйти так, чтобы в памяти их остаться честным человеком.

-Нет, - произнес Штайнберг неожиданно.

Виктор обернулся. Остальные вампиры тоже посмотрели на фабриканта как Валаам на свою ослицу, даже из-за ширмы высунулись обожженные лица.

- Вы что-то сказали? - переспросил Виктор.

- Сказал, - просипел Штайнберг, давясь от страха и все же не останавливаясь, - Я никогда так не поступлю! Они мне не рабы, усекли? Я с ними договор заключал! И ни один из моих работников заслужил такой... такой штраф! У нас капитализм, а не феодальная система трех сословий! Рыночные отношения, слышали про такое понятие? Законы рынка! Так-то вот, сначала свое дело откройте, а потом указывайте, как мне управлять МОЕЙ фабрикой! - кричал он, подстегивая себя с каждым словом, пока не оставил позади и страх, и инстинкт самосохранения, и вообще все чувства, кроме беспредельной, полыхающей ярости. - Двадцать лет вы измывались надо мной и теперь решили, что я предам своих детей и вступлю в ваши ряды! Ненавижу вас, ненавижу, ненавижу!

Молчание звенело, как гонг. Опомнившись, фабрикант пошатнулся и, не подхвати его Готье, без чувств рухнул бы к ногам Виктора. Виконт де Морьев сокрушенно покачал головой. Ну что за бестолковая семейка! Из тех людей, которым дай моток пряжи, так вместо того чтобы связать из нее свитер, они совьют себе удавку.

-Изи, - лениво произнес он. - Не хочешь поиграть с нашим гостем?

-Что я должна сделать? - услужливо спросила Изабель и подошла к Штайнбергу, буравя его взглядом.

-Покажи герру Штайнбергу что-нибудь интересное.

Конечно, Изабель устала. У нее уже голова кружилась от усталости - ну или той вазы, которой некий злоумышленник изо всех сил ударил бедную девочку по затылку. У нее не было ни моральных, ни физических сил что-либо делать, больше всего ей хотелось свернуться клубочком в тихом спокойном гробу подле Виктора. Но разве она могла казать хоть слово против? Ведь он так нуждается в ней! Да и остальным следовало показать, что она еще на что-то способна: после двойного провала с Уолтером и Эвике вампиры смотрели на нее не просто как на пустое место, но как на пустое место, над которым можно открыто издеваться. Раз ее смогли победить люди, может, не так уж и страшна эта бессменная помощница Мастера?..

Изабель стиснула зубы и подошла к Штайнбергу, который стоял перед ней, будто невыполненная сверхурочная работа. Как мелкий клерк смотрит на недоделанный отчет в пятницу вечером, так и она смотрела на горе-вампира, желая с ним побыстрее покончить.

“На колени,” - приказала она, и Штайнберг, уже не в силах противиться ее цепкому взгляду, встал перед ней на одно колено. Он тоже устал. Теперь, когда их лица были на одной высоте, вампирша положила руки ему на голову и пристально посмотрела в глаза. И улыбнулась.

“Это совсем не больно, будь хорошим мальчиком. То есть дяденькой.”

Последним, что запомнил Штайнберг, были прозрачные, ничего не выражающие глаза Изабель.
А потом...

...Солнечные лучи проникали через кисейные занавески детской, так что на полу расстелилась кружевная тень. Где-то за окном лениво чирикали птицы, разомлевшие на солнце, и погода была отличной, самой лучшей для прогулки в парке. Нужно попросить няню приготовить коляску, подумал Штайнберг, стоя на пороге. Берта любит такие прогулки, ее щечки всегда разгораются, а губки лепечут веселую детскую бессмыслицу. Тихо, чтобы не разбудить дочку, он прокрался в детскую, посмотрел на ее колыбель под кружевным пологом и... Колыбель была дорогущая, из красного дерева. Именно поэтому он не сразу заметил темную жидкость, которая переливалась через край и тонкими струйками стекала по бокам, образую огромное алое пятно на бежевом ковре. Тогда он понял, что так и не уберег ее, и закричал, и уже не мог остановиться.

***

Заря уже занималась на небе, когда билетер на железнодорожной станции города Арада забрался в свою будку и, кряхтя, отворил оконце. К нему немедленно подступили двое – молодой человек в помятом фраке и девушка в ярко-красном, совершенном неуместном в утренний час платье.

- Два билета до Пешта, - потребовала девица.

- Десять флоринов.

Застигнутый врасплох, билетер тут же скосил глаза к переносице, куда уперлось тупое лезвие ножа для масла.

- Чистое серебро, сами поглядите, - сказала девица, положив нож перед ним. Подумав, она добавила чайную ложку. Все это время на ее лице играла широкая, напряженная улыбка человека, который изо всех сил старается походить на нормального, осознавая при этом, что таковым отнюдь не является. По правилам следовало позвать охрану и скрутить обоих. Но связываться с умалишенными с утра пораньше, пока они еще не очухались от влияния луны, которая, как известно, творит с ними страшные вещи – себе дороже. Билетер молча сгреб столовое серебро и выложил перед девицей два билета в третий класс.
Tags: original
Subscribe

  • Доисторические леди

    Совершенно пятничные картины от французского художника Léon-Maxime Faivre, любителя рисовать полуобнаженных дам, желательно первобытных или…

  • Рисунки Бронте

    Как и большинство девиц из среднего класса, сестры Бронте с детства увлекались рисованием. Наряду с пением и игрой на пианино, рисование входило в…

  • Joseph Edward Southall

    Несколько ярких летних картин английского художника Joseph Edward Southall (1861 – 1944), участника движения Искусств и Ремесел. В молодости…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 62 comments

  • Доисторические леди

    Совершенно пятничные картины от французского художника Léon-Maxime Faivre, любителя рисовать полуобнаженных дам, желательно первобытных или…

  • Рисунки Бронте

    Как и большинство девиц из среднего класса, сестры Бронте с детства увлекались рисованием. Наряду с пением и игрой на пианино, рисование входило в…

  • Joseph Edward Southall

    Несколько ярких летних картин английского художника Joseph Edward Southall (1861 – 1944), участника движения Искусств и Ремесел. В молодости…