b_a_n_s_h_e_e (b_a_n_s_h_e_e) wrote,
b_a_n_s_h_e_e
b_a_n_s_h_e_e

Categories:

Театръ

Давно собиралась рассказать про новый роман "Театръ", который написали chantfleuri и heline . Действие разворачивается в Париже 1920-х, в Театре Семи Муз, где творятся престранные вещи. Если вы уже читали "Лунные капли во флаконе", предыдущий роман этих авторов, то наверняка вы могли оценить и нагнетание саспенса, и полное погружение в эпоху. Роман Кэрри выкладывает по кускам в своем жж, но по желанию высылает полностью на мыло. Просто оставьте комментарий.


Оригинал взят у chantfleuri в Вот розмарин - он для воспоминаний
Еще один эпизод - на этот раз уже совсем про театр, а не про тусовочки вокруг него. Открываю тем самым серию странных эпизодов, потому что следующий будет примерно такой же, только про нашу любимую Мадлен.
Кстати, напоминаю, что если кто-то хочет прочитать всю радость целиком, может обращаться ко мне или heline - вышлем.
А если вы читаете, то мы разумеется будем рады любой рекламе, отзывам, критике и, в принципе, любому фидбеку. Молчаливые читатели - это прекрасно, - но разговорчивых мы любим еще больше.



Один за другим гасли огни, и скоро остался только свет уличного фонаря, узкой полоской проникающий в зал для репетиций меж плотных штор. Листок в руке стал бесполезен, Жюли положила его на стул и поспешила к двери. Темный коридор принял ее в свои объятья. Театр засыпал, и актриса страшилась нарушить тонкую грань между остатками бодрствования и сладкой дремотой, которая охватывала его от подвалов до верхних ярусов над сценой. Каждый звук теперь казался ей ударом по наковальне, и даже чуть слышный скрип половиц под ногами вселял неуловимое беспокойство. Как будто она была вором, незаконно проникшим сюда и гуляющим по пустым коридорам, а бдительный охранник вот-вот схватит ее за руку.
Но он спал на своем посту тремя этажами ниже, а больше здесь не было ни души, однако некое смутное чувство заставляло сердце Жюли биться учащенно. Она прибавила шаг и почти побежала – на цыпочках¸ стараясь не шуметь. В хитросплетении коридоров и лестниц она ориентировалась уже не хуже любого старожила, ноги сами несли ее вперед мимо кабинета мсье Мореля, гримерки Мадлен Ланжерар и реквизиторской, мимо знакомых стен с обвисшими обоями и низких мезонинов…
Но девушка обнаружила себя не у выхода, а возле маленькой неприметной двери, куда вовсе не собиралась идти. Решительно толкнув ее, Жюли оказалась на огромной сцене, озаряемой мягким светом боковой лампы, которую кто-то по неосмотрительности оставил включенной. Она вошла в неяркий желтый круг, ослепленная и взволнованная, и вгляделась в черноту за пределами сцены. Там начинался партер, уходил в бесконечность, а пустые глазницы лож следили холодно и внимательно, - сейчас здесь не было ни души, но уже совсем скоро зал наполнится, и почти две тысячи глаз обратятся к ней. Жюли сделала неуверенный шаг, затем еще один, оставив пятно света позади себя и растворившись в темноте. Ее охватила тайная радость от единения со сценой, чувство невероятной, почти интимной близости, заставляющая пульс биться в виске, а щеки краснеть. Жюли порывисто вздохнула. Это было так странно и в то же время волнующе, словно сцена ожила у нее под ногами, зал перестал казаться черной пропастью. На мгновение ей показалось, что тихая увертюра разлилась по театру, едва различимая на грани слуха – этой мелодией открывали спектакль, и ею же, в более быстром и драматическом темпе, и заканчивали.
Как легко было представить сейчас, что пустая сцена превратилась в палатку короля Лира в Дувре, такую нарочито современную, напоминающую о прошедшей войне. Подобные теням, по краям сцены стояли все ее участники: врач и гонец выступили вперед, офицеры почти слились с арьерсценой. Прожектор дрогнул и осветил фигуру Корделии, взирающею на них с болью и решительностью во взгляде.

- Да, это он. Сейчас мне очевидцы
Рассказывали. Распевает вслух.
Идет и буйствует, как море в бурю.
На нем венок, из кашки, васильков,
Репья, чертополоха и крапивы


Корделия стояла, печальна и решительна, каждое слово отзывалось болью глубоко внутри, и Жюли чувствовала это вместе с ней. Они слились воедино на сцене, где актеры обретали свои новые сущности, иногда на время спектакля, а иногда на всю жизнь.

- …О силы чудотворные земли,
Подобно глаз моих слезам, забейте
Ключами и уймите боль души
Несчастного!


Ее голос дрожал, срываясь на хрип, а молчаливые фигуры застыли вокруг и слегка подрагивали в неровном свете лампы. Жюли огляделась – больше всего ей хотелось увидеть сейчас Лира, убедиться, что он еще жив и не обезумел окончательно, но впереди было еще несколько мучительных сцен, и ей придется томиться в одиночестве, бессильно сжимать кулаки и страдать от неведения вместе с Корделией. А ее сестры тем временем будут плести свои сети, в которых им и предстоит погибнуть. Она с тоской обвела взглядом клубившуюся в углах пустоту, будто бы еще надеялась увидеть там отца, а затем устало опустилась на край сцены, свесив ноги вниз: еще чуть-чуть, и они коснутся первого ряда, переступят границу волшебного мира сцены и другого - такого обыденного и прозаического. Но сейчас нет зала и нет зрителей, осталось только маленькое, разрываемой ссорами и смутой королевство и его безумный король. И Корделия, чья судьба предрешена, все равно будет сражаться, соберет армию и станет сильной, - только для того, чтобы погибнуть в петле. Жюли непроизвольно потерла шею.
Тихие шаги позади заставили ее резко повернуться:

- Отец! – вздох слетел с ее губ, но это был не Лир.

Невесомо ступая по дощатым половицам сцены, вперед вышла женщина. Перед ней плыл едва ощутимый аромат бессмертника. Ее длинное белое платье напоминало ночную сорочку, оно ниспадало мягкими волнами и волочилось по полу длинным шлейфом. Корсаж его был порван, старое кружево свисало паутиной, окутывающей ее низкую фигуру. И лицо, это лицо…

- Вот розмарин, это для воспоминания; прошу вас, милый, помните, - ее негромкий голос разнесся по дальним уголкам сцены, отразился эхом и вернулся к женщине. Она задрожала всем телом и обвела испуганным взглядом пустую сцену; Жюли она точно и не видела.

Та, замерев, не сводила с нее глаз. Девушка готова была поверить, что зрение ее подводит, а темнота обманчива, но перед ней стояла не кто иная, как Марго д’Эрбемон. Ее маленькая, иссохшая фигурка казалась выше и прямее в наряде Офелии, седые, украшенные цветами волосы падали на грудь и плечи спутанными прядями, а морщинистое лицо превратилось в маску под густым слоем пудры. Она осыпалась вместе с лепестками цветов, которые Марго мяла и рвала острыми ногтями, и те оставляли след безумия позади нее. Тусклый свет освещал ее и без того выбеленное лицо, делал его мертвым, но прозрачно-голубые глаза под обвисшими веками горели ярко и возбужденно.
Наконец Марго резко остановилась, лохмотья ее платья шевельнулись и застыли вместе с ней, и софит устремился теперь на нее. Она же не замечала ничего вокруг себя и смотрела только вперед, обращаясь к сгустившемуся мраку или к кому-то в нем.

- Вот укроп для вас и голубки; вот рута для вас; и для меня тоже; ее зовут травой благодати, воскресной травой; о, вы должны носить вашу руту с отличием!

Она вырывала цветы из букета, который держала в руке, из волос, из корсажа, кидала их к своим ногам, и с каждым словом голос ее становился звонче, надломленней, последнюю фразу Марго произнесла, потрясая остатками своего букета, такого же древнего и истрепанного, как она сама. Это была уже не сама Офелия, но призрак той безумной молодой девушки, бросившееся в воду. Она прошла сквозь столетия, неся с собой свою одержимость, влюбленность и юношеские порывы, чтобы когда-нибудь вновь встретиться с Гамлетом. Каждую ночь она выходит на сцену в надежде, что он услышит ее бессвязные речи, что еще все можно вернуть. Она видит перед собой их лица, говорит с каждым: с королем, Гамлетом, Гертрудой, Лаэртом, раз за разом воссоздает их в своей памяти. Розмарин Офелия не выкидывает, он всегда при ней, воспоминания – единственное, что у нее осталось.

- Вот маргаритка; я бы вам дала фиалок, но они все увяли, когда умер мой отец; говорят, он умер хорошо.

Голос затих. Она вздохнула и начала бубнить себе под нос незнакомую мелодию. Слов было не разобрать, но Офелия повторяла ее вновь и вновь, продолжая возвышаться на краю сцены неподвижной статуей. Казалось, что она могла простоять здесь целую вечность с закрытыми глазами, между сном и явью, но вот песня оборвалась. Она последний раз посмотрела в пустоту за краем сцены, покачала головой и неторопливо побрела обратно по дороге из цветов, подметая пол старым кружевным подолом. Марго исчезла так же незаметно, как и появилась, и вместе с ней ушел последний свет, даже тусклая лампа с краю сцены погасла.
Жюли осталась сидеть во всепоглощающей тишине и темноте и никак не могла собраться с мыслями. Дух Офелии все еще витал в зале, и, хоть та и ушла, ее слова и тихая песня остались висеть в воздухе.





Tags: книги_друзей
Subscribe

  • Лев и ягненок

    Когда-то я писала про викторианскую развлекуху со зверюшками "счастливое семейство", а вот еще одна своеобразная забава, которую…

  • (no subject)

    Футляры для букетов, они же tussy mussy, были популярны в викторианскую эпоху. Их можно было держать в руках или прикрепить на платье, а…

  • Виктория и дети

    Как не удивительно, чадолюбие королевы Виктории вызывало смешанную реакцию в обществе. С одной стороны, подданные королевы и сами могли похвастаться…

Comments for this post were disabled by the author